November 15th, 2017

Нехорошее совпадение двух войн: Гражданской и нынешней идеологической

Хромая честь и совесть Киселева: убитых юнкеров ему жаль, рабочих – нет

Поговорим о совести и чести. И еще об исторической правде. Эту тему предложил в последней своей программе Дмитрий Киселёв – живая совесть нашего телеэкрана.

Он выкатил сюжет об известном мятеже юнкеров решивших в ноябре 1917 года создать в Москве "Белую гвардию" для сопротивления большевизму. В городе было тогда 30 000 царских офицеров, но поддержать акцию вызвались всего 700 человек. Всё остальное население двухмиллионного города заняло выжидательную позицию.

Вся симпатия Киселева, естественно, на стороне этих "младенцев, студентов и гимназистов". Ибо сегодня Кремль, как известно, велел симпатизировать сторонникам "французской булки", но не восставшим нищебродам – что Киселёв и называет "требованиями исторической справедливости".

Collapse )

Почему, и с какой целью меня лишили возможности планировать время размещение перепостов в моем блог

ЖЖ отключил функцию перепоста. Думал только у меня, но оказалось, жалуются многие коллеги. Уважаемая tiina так и написала: «Не могу делать перепосты, ставится галка на перепост в ЖЖ, и тишина...Это только у меня или что-то новое придумали? И как делать перепосты?»

Написал в Админ.Получил ответ на свой запрос в Службу поддержки пользователей LiveJournal на тему "[ru] Отказ в перепосте" под номером 2062328
«Спасибо за обращение.
Некоторое время назад механизм работы кнопки "Поделиться" был изменен. Теперь при нажатии в выпадающем меню на "LiveJournal" перепост поисходит автоматически. Дополнительную информацию можно найти в Справке по адресу https://www.livejournal.com/support/faq/311.html.»


Проверил. Работает. Только теперь, если ты делаешь перепост, статья из другого блога попадает в твой дневник мгновенно, в то время как до этого ты мог эту статью поместить в «Отложенные записи», указав удобное для тебя время появления в твоем дневнике.
Иными словами, нововведение лишает меня возможности ставить перепост в любое удобное для меня время.
Админ отсылает меня к Вопросу № 311 «Как мне поделиться своими и чужими записями в Facebook, Twitter, ВКонтакте и других сервисах?». Но мне не нужны Facebook, Twitter, ВКонтакте и другие сервисы, я хочу как это было несколько часов назад (и все годы до нынешнего нововведения) привычного общения с коллегами в Livejournal : войти в блог, который мне нравится, увидеть интересную статью, щелкнув по надписи «Поделиться» перевести ее копию в свой блог, причем указав дату и точное время, согласно которым эта статья появится в моем блоге.
Почему, и с какой целью меня лишили возможности планировать время размещение перепостов в моем блоге?
Как вернуть старый, проверенный метод работы с функцией

P.S. В конце-концов можно элементарно решить проблему. Оставить как есть старую функцию "Поделиться", но рядом поставить новую, которую пытаются внедрить в Админ, ту самую "Поделиться" со значком . Пусть пользуется,кому нравится.

P.P.S. Кстати, после перепоста "по новым правилам" невозможно редактировать текст, под ним нет записи "Редактировать".
В общем, сплошные вопросы.Так не внедряются новые правила, хотя бы с людьми посоветовались

Великолепные истории: Я покажу вам Атлантиду (Обращение к Джеймсу Кэмерону)

Хотите хорошего кино? Тогда придётся менять строй.

Кинематограф придаток экономики









"Хотите хорошего кино? Тогда придётся менять экономику" [ наивное утверждение. Надо менять строй, настрой, настройку. Только в социализме можно быть свободным от предрассудков и условностей ].

У нас кинематограф именно такой, потому что такая экономика… Надо менять систему всю в целом, чтобы поменялся кинематограф… Всё зависит от экономики.

Евгений Баженов (BadComedian)

Источник:








Самуил Маршак о том, как мы вернулись к старым временам

Быль-былица







Самуил Маршак о том, как мы вернулись к старым временам.
Для нас это теперь быль-былица.

Быль-небылица

Разговор в парадном подъезде

Шли пионеры вчетвером
В одно из воскресений,
Как вдруг вдали ударил гром
И хлынул дождь весенний.
От градин, падавших с небес,
От молнии и грома
Ушли ребята под навес —
В подъезд чужого дома.

Они сидели у дверей
В прохладе и смотрели,
Как два потока все быстрей
Бежали по панели.
Как забурлила в желобах
Вода, сбегая с крыши,
Как потемнели на столбах
Вчерашние афиши…

Вошли в подъезд два маляра,
Встряхнувшись, точно утки, —
Как будто кто-то из ведра
Их окатил для шутки.

Вошел старик, очки протёр,
Запасся папиросой
И начал долгий разговор
С короткого вопроса:

— Вы, верно, жители Москвы?
— Да, здешние — с Арбата.
— Ну, так не скажете ли вы,
Чей этот дом, ребята?

— Чей это дом? Который дом?
— А тот, где надпись «Гастроном»
И на стене газета.
— Ничей, — ответил пионер.
Другой сказал: — СССР.
А третий: — Моссовета.

Старик подумал, покурил
И не спеша заговорил:
— Была владелицей его
До вашего рожденья
Аделаида Хитрово.—

Спросили мальчики: — Чего?
Что это значит «Хитрово»?
Какое учрежденье?

— Не учрежденье, а лицо! —
Сказал невозмутимо
Старик и выпустил кольцо
Махорочного дыма. —
Дочь камергера Хитрово
Была хозяйкой дома,

Его не знал я самого,
А дочка мне знакома.
К подъезду не пускали нас,
Но, озорные дети,
С домовладелицей не раз
Катались мы в карете.

Не на подушках рядом с ней,
А сзади — на запятках.
Гонял оттуда нас лакей
В цилиндре и в перчатках.

— Что значит, дедушка, «лакей»?
Спросил один из малышей.
— А что такое «камергер»? —
Спросил постарше пионер.

— Лакей господским был слугой,
А камергер — вельможей,
Но тот, ребята, и другой —
Почти одно и то же.

У них различье только в том,
Что первый был в ливрее,
Второй — в мундире золотом,
При шпаге, с анненским крестом,
С Владимиром на шее.

— Зачем он, дедушка, носил,
Владимира на шее?.. —
Один из мальчиков спросил,
Смущаясь и краснея.

— Не понимаешь? Вот чудак!
«Владимир» был отличья знак.
«Андрей», «Владимир», «Анна» —
Так назывались ордена
В России в эти времена… —


Сказали дети: — Странно!
— А были, дедушка, у вас
Медали с орденами?
— Нет, я гусей в то время пас
В деревне под Ромнами.

Мой дед привез меня в Москву
И здесь пристроил к мастерству.
За это не медали,
А тумаки давали!..

Тут грозный громовой удар
Сорвался с небосвода.
— Ну и гремит! — сказал маляр.
Другой сказал: — Природа!..
Казалось, вечер вдруг настал,
И стало холоднее,
И дождь сильнее захлестал,
Прохожих не жалея.

Старик подумал, покурил
И, помолчав, заговорил:
— Итак, опять же про него,
Про господина Хитрово.

Он был первейшим богачом
И дочери в наследство
Оставил свой московский дом,
Имения и средства.

— Да неужель жила она
До революции одна
В семиэтажном доме —
В авторемонтной мастерской,
И в парикмахерской мужской,
И даже в «Гастрономе»?

— Нет, наша барыня жила
Не здесь, а за границей.
Она полвека провела
В Париже или в Ницце,

А свой семиэтажный дом
Сдавать изволила внаем.
Этаж сенатор занимал,
Этаж — путейский генерал,
Два этажа — княгиня.
Еще повыше — мировой,
Полковник с матушкой-вдовой,
А у него над головой —
Фотограф в мезонине.

Для нас, людей, был черный ход,
А ход парадный — для господ.
Хоть нашу братию подчас
Людьми не признавали,
Но почему-то только нас
Людьми и называли.

Мой дед арендовал
Подвал.
Служил он у хозяев.

А в «Гастрономе» торговал
Тит Титыч Разуваев.

Он приезжал на рысаке
К семи часам — не позже,
И сам держал в одной руке
Натянутые вожжи.

Имел он знатный капитал
И дом на Маросейке.
Но сам за кассою считал
Потертые копейки.

— А чаем торговал Перлов,
Фамильным и цветочным! —
Сказал один из маляров.
Другой ответил: — Точно!

— Конфеты были Ландрина,
А спички были Лапшина,
А банею торговой
Владели Сандуновы.

Купец Багров имел затон
И рыбные заводы.
Гонял до Астрахани он
По Волге пароходы.

Он не ходил, старик Багров,
На этих пароходах,
И не ловил он осетров
В привольных волжских водах.
Его плоты сплавлял народ,
Его баржи тянул народ,
А он подсчитывал доход
От всей своей флотилии
И самый крупный пароход
Назвал своей фамилией.
На белых ведрах вдоль бортов,
На каждой их семерке,
Была фамилия «Багров» —
По букве на ведерке.

— Тут что-то дедушка, не так:
Нет буквы для седьмого!
— А вы забыли твердый знак! —
Сказал старик сурово. —
Два знака в вашем букваре.
Теперь не в моде твердый,
А был в ходу он при царе,
И у Багрова на ведре
Он красовался гордо.

Была когда-то буква «ять»…
Но это — только к слову.
Вернуться надо нам опять
К покойному Багрову.

Скончался он в холерный год,
Хоть крепкой был породы,
А дети продали завод,
Затон и пароходы…

— Да что вы, дедушка! Завод
Нельзя продать на рынке.
Завод — не кресло, не комод,
Не шляпа, не ботинки!

— Владелец волен был продать
Завод кому угодно,
И даже в карты проиграть
Он мог его свободно.

Всё продавали господа:
Дома, леса, усадьбы,
Дороги, рельсы, поезда, —
Лишь выгодно продать бы!

Принадлежал иной завод
Какой-нибудь компании:
На Каме трудится народ,
А весь доход — в Германии.

Не знали мы, рабочий люд,
Кому копили средства.
Мы знали с детства только труд
И не видали детства.

Нам в этот сад закрыт был вход.
Цвели в нем розы, лилии.
Он был усадьбою господ —
Не помню по фамилии…

Сад охраняли сторожа.
И редко — только летом —
В саду гуляла госпожа
С племянником-кадетом.

Румяный маленький кадет,
Как офицерик, был одет.
И хвастал перед нами
Мундиром с галунами.

Мне нынче вспомнился барчук,
Хорошенький кадетик,
Когда суворовец — мой внук —
Прислал мне свой портретик.

Ну, мой скромнее не в пример,
Растет не по-кадетски.
Он тоже будет офицер,
Но офицер советский.


— А может, выйдет генерал,
Коль учится примерно, —
Один из маляров сказал.

Другой сказал: — Наверно!

— А сами, дедушка, в какой
Вы обучались школе?

— В какой?
В сапожной мастерской
Сучил я дратву день-деньской
И натирал мозоли.
Я проходил свой первый класс,
Когда гусей в деревне пас.
Второй в столице я кончал,
Когда кроил я стельки
И дочь хозяйскую качал
В скрипучей колыбельке.

Потом на фабрику пошел,
А кончил забастовкой,
И уж последнюю из школ
Прошел я под винтовкой.

Так я учился при царе,
Как большинство народа,
И сдал экзамен в Октябре
Семнадцатого года!

Нет среди вас ни одного,
Кто знал во время оно
Дом камергера Хитрово
Или завод Гужона…

Да, изменился белый свет
За столько зим и столько лет!
Мы прожили недаром.
Хоть нелегко бывало нам,
Идем мы к новым временам
И не вернемся к старым!

Я не учен. Зато мой внук
Проходит полный курс наук.
Не забывает он меня
И вот что пишет деду:

«Пред лагерями на три дня
Гостить к тебе приеду.
С тобой ловить мы будем щук,
Вдвоем поедем в Химки…»
Вот он, суворовец — мой внук, —
С товарищем на снимке!

Прошибла старика слеза,
И словно каплей этой
Внезапно кончилась гроза.
И солнце хлынуло в глаза
Струей горячей света.

Самуил Яковлевич Маршак.
1947 год.


http://velemudr.blogspot.ru/2017/11/blog-post.html


Прекрасная жизнь при царях.

взято у (marena99)

Не доживали до 30-ти.




150 лет назад, в конце октября 1867 года, Александр II утвердил положение «О мерах по определению точной годовой смертности в Петербурге».

SPB.AIF.RU вспоминает, какова была статистика, и что писали демографы о положении дел в Российской империи.

Эксперты того времени сходились на том, что одними из причин высокой смертности были беднота и тяжелая санитарная обстановка.

«Русская смертность, в общем, типична для земледельческих и отсталых в са­нитарном, культурном и экономическом отношениях стран», — писал доктор медицинских наук, академик Сергей Новосельский в 1916 году.

Ученый считал, что Россия фактически заняла особое место среди аналогичных госу­дарств из-за «исключительной высоты смертности в детском возрасте и исключительно низкой смертности в старческом возрасте».

Следить за подобной статистикой в Российской империи официально начали лишь во времена Александра II, который подписал документ, регламентирующий эту сторону жизни общества. В «положении» Комитета министров говорилось, что лечащий или полицейский врач были обязаны выписывать свидетельства о смерти, которые затем передавались в полицию. Предать тело земле можно было только «по предъявлению кладбищенскому духовенству медицинского о смерти свидетельства». Фактически с момента появления этого документа можно было судить о том, какой была средняя продолжительность жизни мужчин и женщин в стране, и какие факторы могли влиять на эти цифры.

31 год для женщин, 29 – для мужчин

За первые 15 лет ведения подобной статистики стала вырисовываться картина, что страна в огромном количестве теряет детей. На 1000 умерших больше половины – 649 человек – это были те, кто не достиг 15 лет; 156 человек – те, кто преодолел рубеж в 55 лет. То есть 805 человек из тысячи — это дети и старики.

Что касается гендерной составляющей, то в младенчестве мальчики умирали чаще. На 1000 умерших приходилось 388 мальчиков, а девочек — 350. После 20 лет статистика менялась: на 1000 умерших приходилось у мужчин 302 и у женщин 353.

Основоположник отечественной санитарной статистики Петр Куракин, проанализировав мате­риалы переписи 1897 года и данные об умерших за 1896-1897 годы, посчитал, что средняя продолжительность жизни в Европейской России для женщин была немногим более 31 года, для мужчин – 29 лет. На территории Украины и Белоруссии эти цифры были чуть выше – 36 лет и 37 лет для женщин, а также 35 и 37 лет для мужчин.

В работе «Рождаемость и смертность в капи­талистических государствах Европы» он заметил закономерность: на уровень смертности взрослого населения сказывалось развитие крупной фабрич­но-заводской промышленности.

На примере Богородского уезда он увидел, что наиболее неблагополучной в этом плане оказалась центральная часть, где по течению реки Клязьма были расположены круп­ные и средние фабрики.

«Наиболее высокая смертность на­селения сосредоточивается здесь, преимущественно, в местно­стях расположения крупных фабричных мануфактур: из 9-ти при­ходов этой местности со смертностью выше 48% — в 7-ми со­средоточиваются самые крупные фабрично-промышленные центры уезда», — писал он.

Еще одним важным фактором, сказывающимся на низкой продолжительности жизни, были эпидемии, выкашивающие целые деревни.

Один из организаторов санитарно-эпидемиологической службы, профессор Алексей Сысин писал, что в дореволюционные годы Рос­сия являлась постоянной ареной эпидемических вспышек:

«Отсут­ствовало санитарное законодательство, чрезвычайно слабо была развита сеть необходимых лечебных и санитарных учреждений в стране; государство почти не участвовало в расходах для этой Цели. Как известно, дело борьбы с заразными болезнями было передано в руки местных органов-земств и городов; но никакой обязанности для последних не существовало. В особенно тяже­лых условиях были окраины страны — Сибирь. Средняя Азия, Кавказ, Север; также были обычными очагами эпидемий и наши сельские местности».

«Вымирания детей остаётся несомненным фактом»

Настоящей бедой для страны в те годы была колоссальный уровень детской смертности. К примеру, в Московской губернии, дети-груднички составляли 45,4% общего числа умерших всех возрастов. А, по данным 1908-1910 годов, количество умерших в возрасте до 5 лет составляло почти 3/5 общего количества.

Если в 1867-1871 годах из 100 родившихся в возрасте до года умирало более 26 младенцев, то через 40 лет динамика практически не изменилась. Из ста детей 24 умирали, не дожив до своего первого дня рождения.

В стране был колоссальный уровень детской смертности. Фото: Public Domain

«Прошло 25-30 лет. Во всех государствах смертность сильно понизилась; даже и там, где она весьма низко стояла, как, например, в Швеции, она уменьшилась чуть не вдвое. Наоборот, России — по этим данным, относящимся к 1901 году, не только сравнительно с европейскими, но и со всеми государствами (исключая одну Мексику) принадлежит печальное первенство в смысле по­тери наибольшего числа младенцев в течение первого года их жизни сравнительно с числом родившихся», — писал директор Централь­ного статистического комитета, профессор Павел Георгиевский.

Эксперты того времени сходились на том, что одними из причин высокой детской смертности были беднота, тяжелая санитарная обстановка и полное отсутствие охраны труда работниц. К слову, именно смертность детей фабрично-завод­ских рабочих была одной из самых высоких в царской России.

О том, что в стране на фоне роста производства растет и детская смертность, писал и Владимир Ленин. В 1912 году была опубликована его статья «Капитализм и народное потребление», в которой он отмечал: «Растет производство сыра, растет производство молока на продажу, богатеют немногие зажиточные крестьяне и купцы, а беднота еще более беднеет. Дети бедных крестьян, оставаясь без молока, мрут в громадном числе. Смертность детей в России невероятно высока».

Добавляли свои краски к общей картине и данные санитарных врачей.

«Население, суще­ствующее впроголодь, а часто и вовсе голодающее, не может дать крепких детей, особенно, если к этому прибавить те неблагоприятные условия, в каких, помимо недостатка пита­ния, находится женщина в период беременности и вслед за нею», — писали один из первых российских детских врачей Дмитрий Соколова и доктор Гребенщикова.

Выступая в 1901 году с докладом в соединённом собрании Общества Русских Врачей, они заявили, что «вымирания детей остаётся несомненным фактом». В своем выступлении Гребенщиков подчеркивал, что «врождённая слабость ребёнка всецело зависит от состояния здоровья его родителей и кроме того, ещё особенно от тех условий, в которых находится мать во время беременности».

«Таким образом, если мы поставим вопрос о здоровье и силах родителей, то, к сожалению, должны сознаться, что общий уровень здоровья и физического развития в России весьма невысок и, можно безошибочно сказать, с каждым годом делается всё ниже и ниже. Причин для этого, конечно, много, но на первом плане стоит, несомненно, всё более и более тяжёлая борьба за существование и всё большее и большее распространение алкоголизма и сифилиса…»

«Население, суще­ствующее впроголодь, а часто и вовсе голодающее, не может дать крепких детей». Фото: Public Domain

Один врач на 7 тысяч человек

Говоря о доступности медицины в те годы, можно отметить, что в 1913 году общая сумма расходов на медицинскую часть составляла 147,2 млн. рублей. В итоге получалось, что на каждого жителя приходилось около 90 копеек в год. В отчете «О состоянии народного здравия и организации врачебной помощи в России за 1913 год», говорилось, что в империи числилось 24 031 граж­данских врачей, из которых 71% прожи­вал в городах.

«По расчету на все население, городское и сельское, один гражданский врач в среднем обслуживал 6900 жителей, при этом в городах 1400 и вне городов 20 300», — говорилось в документе.

В годы становления советской власти эти цифры стали меняться. Так, к примеру, к концу 1955 года численность врачей в СССР превышала 334 тысячи человек.

* * *

П.С.

Желающие "похрустеть французской булкой" отчего то считают, что советская власть обделила их на графский титул, а не на лапти!

источник



---